Счастливый Прокрусто (prkrust) wrote in kinoclub,
Счастливый Прокрусто
prkrust
kinoclub

"Богиня" Литвиновой

О фильме «Богиня» Ренаты Литвиновой, скажу, не боясь показаться чересчур «оригинальным», что интенционально - в смысле интеллектуальных устремлений и творческих поисков автора – это самая что ни на есть благородная затея . С той лишь оговоркой, что это не должно рассматриваться и оцениваться как кино. Потому что если говорить о нем как о кино, то фильм неумелый и говорить-то о нем получается не за чем…
Это такое новое призвание критика – писать о фильмах, которые как фильмы тебя не интересуют; за редким исключением, - а интересуют чем-то другим.
С самого начала я не надеялся компенсировать потраченное время, делая расчет на
успех самого фильма. В данном случае мною двигал интерес к конкретному человеку.

И все-таки должен заметить, эти фильмы и эти истории ей не следует рассказывать самой. Дело даже не в том, получилось это плохо или хорошо, но это не собственно ее дело.
Здесь и наивность в использовании приемов (иногда удачных), их предсказуемость и в то же время очевидная случайность остановки выбора на том или на другом. Нагромождение «находок»… Всякий эффект запрограммирован на то, чтоб просто быть замеченным, санкционирован тем, что он вообще имеет место и о нем знают, то есть сводится до цитаты, повисшей в воздухе. За всем этим возникает ощущение того, что человек не понимает или еще не решил, какое именно кино она обирается снимать…
Навязчивые коннотации живописи демонстрируют и вовсе отсутствие знания о том, что кино не паразитирует на живописи, чтоб быть красивым, на то оно обладает своими выразительными средствами, порой более эффективными.
Идентификация себя как эстета здесь важнее, чем умение или желание снимать. Это не кино, а просто Грунуэй какой-то!… С той лишь разницей, что Гринуэй имеет вкус и ЗНАНИЯ. Рената же претендует лишь на вкус. Безупречность англичанина, делающего так же, как и она, не совсем кино, обусловлена безошибочным расчетом. Все его проекты носят умозрительный характер, Рената же барахтается в накопленном чувственном…
На моем месте искусствовед обязан был бы найти здесь не один десяток «смыслов», нарочитых, незаконных, шитых белыми нитками – созданных, чтоб только «уйти с молотка»… Но мне это все не слишком интересно.
Попробую осветить некоторые существенные вопросы, возникающие не столько по поводу фильма, сколько в связи с ним. Наверное стоит начать с того, чтобы определиться с тем, что это вообще такое, «эстетическое» бытие.

Итак, два слова о жеманстве.
Мы привычно презрительно отзываемся о людях живущих «эстетически». Присущий эстетическому миру логос, предопределяет их к тому, что любые их проекты носят характер оценивания, даже если дело идет о непосредственном производстве ценностей, все равно это сопровождает оценивающий жест.
Комическим образом любое случайное суждение такого человека, имея неопределенно оценивающий смысл, непременно обернется для него абсурдно-уличающим свидетельством, давая ускользающие от его сознания подтверждения тому, что структура его индивидуальности является достоянием большинства (типичный пример - дискур домохозяйки). Чрезмерная же одержимость идеей своего особенного существования, оставляет его в неведении относительно истины всеобщеего, где царствует «реализм», и где такой индивидуум не имел бы шансов быть отмеченным.
Нет человека, который бы не думал что он не такой как все. Вопрос лишь в том, захвачены ли его мысли этим преимущественным образом. («Я вся такая противоречивая, непредсказуемая такая вся!..», - повторяет героиня в фильме «Покровские ворота»).
Cчитать себя особенным – в этом первый проблеск самоотчета для обывателя, который вспыхивает лишь затем, чтобы угаснуть… И тот останется запертым в чередующихся сериях: обычного – необычного, нормы и патологии, разрываясь в этой своей неизбывной двойственности. Если черты нетривиального угадываются как раз в наименьшей непосредственности, ибо за каждым жестом тут присутствие живого движения мысли, то именно обычный по всем меркам человек, плывущий по течению, обыватель, буржуа, способен выкидывать самые дикие и необъяснимые штуки. Проверено. Диалектика!
Таков наш приговор «эстетству» вообще.

Возможна только одна оговорка.
Пожалуй, только одно – переживание смерти, восприимчивость к ней, чуткость и настроенность души именно на эти частоты – заставляет угадывать в дурном культивировании «эстетического» некую подлинность.
Потому что предельно взвинчивает ставки, совершая трансгрессию за пределы чувственного, не покидая чувственное. Именно так, элемент риска облагораживает позерство денди, а обостренная чуствительность декадента превращает его жизнь порой в мучительное подвижничество (Гюисманс)…
Смерть имеет свой пластический образ, она может послужить и выразительным средством. Можно говорить об очаровании смерти и т.д. И, позволяя расписаться в декадансе, равно как и приверженности идеалам «искусства для искусства», в конечном счете она все же предопределяет нас к самому серьезному и настоятельному разговору.
С прицелом на такой разговор задним числом становится оправданным многое, что в другом случае было бы непростительным. Даже невнятно рассказанная история-страшилка, заимствованная из городского фольклора начала 80х, вписанная в сюжет данного фильма… если в этом сказывается реальный опыт таких рискованных попыток заглядывания по ту сторону зеркал.

В лучшей своей книге «Символический обмен и смерть» Бодрийяр высказался в том духе, что главный фантазм сегодняшнего времени - это отмена смерти. Которая воплощается по разному: в религиях это фантазм загробной жизни и вечности, в науке — фантазм истины, в экономике — фантазм производительности и накопления, идущий рука об руку с тем, что он называет «сегрегацией мертвых» или «сегрегации старости», но в целом эта отмена охватывает весь строй нынешней цивилизации.
Гонимые и изолируемые от живых, мертвые и нас, живых, обрекают на «эквивалентную смерть».
«Смерть — не что иное, как социальная демаркационная линия, отделяющая «мертвых» от «живых»; следовательно, она в равной мере касается и тех и других. Вопреки безрассудным иллюзиям живых, мнящих себя живыми при исключении мертвых, вопреки иллюзорным попыткам свести жизнь к абсолютной прибавочной стоимости, отсекая от нее смерть, — нерушимая логика символического обмена восстанавливает эквивалентность жизни и смерти в форме безразлично-фатального послежития. Когда смерть вытесняется в послежитие, то, в силу хорошо известного возвратного процесса, и сама жизнь оказывается всего лишь доживанием, детерминированным смертью.»
«Запрет на смерть» - это основополагающий акт зарождения и утверждения власти как черты между жизнью и смертью, некий контрольно пропускной пункт. Отсюда берет начало
абстрактно-социальное время – и политическая экономия, «беспросветный тупик которой в том, что она пытается отменить смерть путем накопления — да только само время накопления как раз и есть время смерти.»…
Бодрийяр подробно говорит о необходимости восстановить в жизни смерть.
Это идея взаимообмена жизни и смерти, идея высшей цены, которую получает жизнь при обмене на смерть: «Вопреки представлению, согласно которому каждая из них образует предел другой, нужно пытаться разглядеть радикальную неопределенность жизни и смерти и невозможность их обособить в символическом обмене».

Однако, на этом Бодрийяр останавливается. Следующий ход мы сделаем за него.

В символическом обмене смерть перестает быть в оппозиции к жизни (в фильме грань между тем и другим все больше стирается, здесь уже нет существенного различия между живыми и мертвыми, у которых — просто иной статус, поэтому обращение с ними просто требует особых приемов), само это противопоставление, источник всех противопоставлений, тогда потеряет силу.
Чтобы помыслить природу этого, нужно наметить принцип всегда не-эквивалентного (символического), в привычном понимании, обмена. Чтобы речь вообще могла идти об обмене, а не сплошном рассеивании. В этих кладбищенских плясках, наподобие средневековых, в феерическом круговращении жизни и смерти необходима некая «мера за меру», нечто, что могло бы уравновесить собой все. Во имя чего и совершался бы обмен. Всеобщий эквивалент, но уже за рамками политэкономии, которая сама возникла как результат изолирования от смерти…
- Такой новый эквивалент, перед лицом которого каждый человек не будет одинок, как не будет он уже одинок перед лицом смерти. Да и сама «всеобщая эквивалентность» в этом случае уже могла бы означать и нечто иное, помимо смерти…
Этим подлинным эквивалентом в символическом обмене является ЛЮБОВЬ. Как высшая ценность. Чистое означаемое.
На этом и заканчивается фильм.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments