Варвара Ухорская (kinouho) wrote in kinoclub,
Варвара Ухорская
kinouho
kinoclub

«Груз-200» у Гордона

Ну что, давайте по гамбургскому счету – посмотрим «Груз-200» вместе со страной во второй раз. Может быть, что-то новое увидим – с точки зрения высокого искусства и «понять в своей стране». Гордон сразу как-то просчитался: посадил экспертов – одну Савицкую в качестве противника и какого-то седого председателя гильдии кинокритиков от газеты «Труд». И сорок пять человек сторонников-киноведов-критиков. А Балабанов в своей тельняшке светло посмотрел так в камеру: «Я просто хочу, чтобы зрители посмотрели мой фильм». Как святой какой-нибудь. И голова трясется, как у Сахарова.

Ну, что сказать поначалу: интершум хороший – все эти звуки закадровые, сопровождающие разговоры на первом плане. А разговоры – со второго просмотра – телеги груженые конкретно, «Андропов-Афган-тусовки-научный атеизм-с продуктами плохо». Ну, все что мог рассказал за первые 3 минуты.
 Парень этот с надписью «СССР» на майке из якобы 84-го года режет глаз. Ну, здесь кончается как бы «основанность на реальных событиях» и выступает авторское право на «я так вижу».
 Знаменитый проезд под «В стране магнолий плещет море». Хотя откуда в этой таратайке музыка? Это же запор ушастый? Снова авторское видение такое. Сразу хочется задать вопрос упреждающий: а как насчет основных событий и героев, на которых автор настаивает – типа, он таких маньяков-милицанеров толпами встречал – это тоже авторское видение?
 Девчонка жертва маньяка – в кино такая крупная, такая рослая и зрелая – а по ящику с ней интервью было недавно – она такая маленькая-крошечная, изящная-тщедушная… Волшебная сила искусства.
 Это правда, что профессора-атеиста озвучивает Маковецкий? Вот слушал бы его и слушал! «Марксистско-ленинская философия отрицает идею бога…» Как будто для Маковецкого и сочинили!
 А это что за вьетнамский раб у ссыльно-поселенца? Вот тоже как-то не по-настоящему. А по-настоящему – изба стоит на косогоре на фоне черного неба и абсолютно круглой желтой луны. Вот это правда. Так оно и было.
 Ну, тучи сгущаются, конечно – очень здорово. Сидят люди за столом, суп грибной едят, о теории Дарвина разговаривают, никакой даже музыки тревожной не звучит, одни лягушки квакают – а уже предчувствие недоброго сжимает сердце (или, скорее, желудок). Мастер Балабанов, что тут скажешь!
 Так, вот теперь Серебряков телеги начал гнать. Кстати, а почему Маковецкому было бы и лицом не поиграть? Известно кому-нибудь? Смутная фигура милиционера в темном окне – мы все замечаем! – внушает… И темнота эта повсеместная. Порожденная классовым сознанием.
 Поворот не туда уже состоялся. Страшненько. Только, если уж говорить о метафоричности и притчеобразности балабановского гения, то эта красотка безответная и безответственная, севшая с кем попало, поехавшая куда попало и заехавшая не туда, где ее начали в хвост и в гриву – это, типа наша глупая родина – так это она свернула не туда, выходит? Не с тем, с кем надо? И досталась уроду, не смотря на то, что папа – секретарь райкома партии? То есть – вовсе фильм этот – не антисоветчина голимая, ведь «не туда» именно из совка и свернули? И получили по полной…
 Ну да, когда они повернули, в машине кто-то типа профессора Лебединского пел про «новый поворот» - очень устрашающе хрипел. Вполне все страшно.
 И милицанер все страшней и страшней. А дальше – «на коленки вставай!», бутылка… Он пугает, а мне не страшно. Он же, Балабанов, это нам, зрителям, вставляет, чтобы нас тошнило – и при этом, в качестве стокгольмского синдрома, возникало бы еще и противоестественное влечение к насильнику и террористу. В эстетическом плане, конечно: «Если он, блин, вот так вот с нами – значит, он право имеет так с нами, значит, он – если на такое осмеливается без тени сомнений – значит, он велик, и восхитимся же все его величием!»
 Не знаю, кто как реагирует на насилие – я защищаюсь. В кино – у меня реакция – саркастический смех. Он сам откуда-то появляется: ну-ну, что вы еще придумаете? На этом, на бутылке ведь этой не остановитесь, господин Балабанов?
 Вот еще один типа шедевральный проезд через промзону под Лозу. Через работающую промзону, между прочим: краны поднимают, трубы не ржавые, дымят – это значит, что-то делается там, работает, живет. Это не мертвые зоны, которыми заканчиваются американские «терминаторы» и наши 90-е годы.
 А вот эти проезды навстречу друг другу то одних, то других героев – это, конечно, ход классный. Вот и мама появилась. И – не прощу Балабанову! – над кроватью, к которой девчонка прикована – коврик-гобелен с мишками в сосновом лесу. Хоть бы коврик с лебедями повесил – и то не так обидно! Зачем мишек было приплетать… Сам-то конфетки наверняка ел… Ну, Шишкина-то Балабанов наверняка всегда ненавидел, но конфеты-то шоколадные самые лучшие – неужели тоже мимо прошли?
 В общем, понятно: «Груз-200» - это такой европейский фильм. Авторский. Они такие и есть – европейские фильмы. Только хуже. А этот – еще и лучше. По мастерству. А вот по градусу и по посылу – натурально европейский. Не потому, что антисоветский или антирусский – они такое и про себя тоже снимают. Только как будто без патетики и обобщений – просто вот так все прогнило в датском королевстве. Люди – звери. Бог умер. Любви нет.
 Вот Толик появился. Бывший Толик: «Был не прав. Вспылил. Своими действиями запятнал честь советского офицера» Если подумать о том, что между этими фильмами произошло – то европейский киновзгляд на мир становится как бы и понятным.
 «А я ее люблю» - милицанер маме говорит. А что, кто-то говорил уже на голубом глазу про «Груз-200»: это, мол, такой фильм о любви, о ее трагичности и невозможности, о безумии, с которым граничит любовь и т.д. и т.п.? Наверняка говорили эти умники: мир – это война, правда – это ложь, свобода – это рабство. Вот то, что нам в уши надули, что Оруэлл это про русских – вот это оно и есть. А «Груз-200», конечно же, фильм о любви.
 Вот какое наблюдение: из-за шоковых приемов, которыми пользуется автор, открываться навстречу ему – подставляться – не хочется. Поэтому смотришь его, как будто с выключенным звуком – картинка красивая, лица живые – и непридуманные, но как-то отдельно все, не складывается в мир, в особую реальность – инстинкт самосохранения не позволяет с этой балабановской реальностью слиться и поверить в нее. И магии кино не возникает – в силу излишней образности режиссерских решений. Вот и груз-200 девушке под бочок подложили. Под мишек в сосновом лесу.
 Небо с проводами – очень похоже на правду! А вот Толик с девушкой – как-то не трогает: сразу все рассыпается. Это в каких-то фильмах про виртуальную – матричную реальность бывает: вот все идет по плану, картинка виртуальная перед героем крутится, и вдруг – рвется в неожиданных местах, и из-под нее – белые нитки реальности. Ну да, в «Матрице» такое было и в «Ванильном небе». Вот для меня «Груз-200» - такая же сбоящая картинка, плохо оцифрованная – и рвется. В особо жестких и циничных местах. В таких – специальных, придуманных и сконструированных под идею местах. Все рвется.
 А вот женщина на автобусной остановке – гениально. С ружьем в чемодане. Вот так неожиданно добрались и до финала. Сна – ни в одном глазу! А, вот об этом я и позабыла – пытка письмами мертвого жениха. Ну да, ну да. «Пацаны смеялись, а мне жалко».
 И появились, наконец, мухи. Гудят. Телевизор облепили. Да, а девушка голая измученная – в красных лаковых туфлях. Что и говорить, мастер!
 Тетенька мучителя-то застрелила, а красавицу поруганную с мухами оставила. Мухи у нас.
 А тут уж вообще – кресты на могилах, храм божий – теперь и о душе пора подумать.
 А парни-то в финале пошли они, солнцем палимы – под Цоя, между прочим, как в той же «Ассе» - двое пришли вместо мальчика-Бананана и стали петь «Мы ждем перемен». Дождались, типа?
 Обсуждение продолжилось. Вот люди испытывают бурю эмоций. Города хотят от труб освободить. Поздно! Уже освободили – трубы уже не дымят, потому что нет промышленности. Это здорово, конечно. Воздух стал заметно чище.
 Смирнов говорит, что если бы город был не Ленинск, а Солт-Лейк-Сити – у фильма было бы меньше противников. Просто как будто прямая отсылка к братьям Коэнам и «Старика здесь не место». Только у Коэнов была боль и грусть, а не ненависть ко всему окружающему.
 Ну и еще: глумиться над мертвыми героями своей страны – никакой это не колоссальный психологический труд, на который могут отважиться только эстетически подкованные зрители. Это подлость. Ни фига этот фильм не трагический – в нем нет боли, а есть ненависть и отвращение.
 А для нее, главного редактора журнала «Сеанс» – память и живая боль. Вот какие люди разные. Ну вот, я же говорила – вот Пороховщиков нашел в картине красоту, которую надо только уметь понимать. И Митта услышал здесь симфонию Моцарта. Браво, маэстры!
Как будто я жил в другое время – Гордон говорит. И я. Если есть совесть, этого делать нельзя – это сказал Гордон. Про кино «Груз-200». Присоединяюсь полностью. Но Балабанов – нездешний уже. Совсем. А вот его представители на земле – делают это вполне сознательно.
 А Лоза просто сказал: «фильм плохой, звуковой ряд плохой, игра актеров плохая. Фильм никого не сделал лучше. Никакого отношения к политике этот фильм не имеет. Я думаю об этом фильме крайне плохо».
 А у Балабанова голова трясется. Мне его жалко.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 12 comments