3930 (3930) wrote in kinoclub,
3930
3930
kinoclub

Oliver Stone (THE RED BULLETIN, august 2012)

«Херово чувствую.» Когда интервью начинается такими словами, кажется, что следующие час-два будут такими же интересными, как двухдневный марафон реалити-шоу Kardashians.

Оливер Стоун пригласил нас в свой дом, расположенный в идиллическом месте в западной части бульвара Сансет, но вчера у него была очень длинная ночь, и сегодня он страдает ужасным похмельем. Он попробовал поиграть в настольный теннис утром, чтобы «разогнать кровь», но не помогло. И к тому же потерял важное письмо, начитанное им вчера на диктофон. Но первые знаки обманчивы. Режиссер слишком требователен к себе. Этого стоило ожидать.

Не так уж много голливудских режиссеров могут продемонстрировать такую живость характера и активность в преодолении препятствий, как у 65-летнего Стоуна. Это совершенно естественно, что он продолжает искать очередное беспокойство, провокационную тему для своего последнего фильма. Savages рассказывает историю двух молодых марихуанных фермеров, чья ничего не подозревающая знакомая похищена мексиканским картелем (возглавляемый Селмой Хайек и Бенисио дел Торо), и о том, как они решают вернуть ее назад.

При этом нам пришлось просто игнорировать Стоуна, когда он говорил во время нашей беседы, что его комментарии могут быть несвязанными и неточными. Это интервью – свидетельство его ясности сознания, и прошло почти два часа, пока он не попросил аспирина.



В некоторых Ваших фильмах – от Platoon до Wall Street – молодой герой представляет собой альтер эго молодого Оливера Стоуна. Можно ли сказать то же самое о двадцатилетних продавцах наркоты в Savages?

Эти персонажи никак не связаны со мной лично. За исключением того, что в их годы я был как-то похож на них. Внутри меня было много агрессии, и мне нравилась наркота – по-настоящему нравилась. Конечно, как режиссер я обязан идентифицировать себя с моими героями. Но это не было моим стилем жизни. Я никогда не делал ничего подобного.

Значит, у Вас никогда не было желания погрузиться в мир преступности?

Сейчас, когда я полностью загрузил себя сочинительством, я полагаю, что мог бы сказать, когда я был молод, я делал все, лишь бы выжить по обе стороны закона. Мне было за двадцать, я водил такси и занимался чем-угодно, стараясь удержаться на плаву, и чтобы я мог писать два сценария в год, надеясь на успех. Я многое уже позабыл.

Что заставило Вас бросить наркоту?

Я перестал курить траву несколько лет тому назад. Иногда покуриваю – очень редко. Потому что я не хочу не зависеть ни от чего. Я не хочу быть ничьим рабом.

Несмотря на сказанное, Вы показали довольно аутентичное изображение мира наркотиков в Savages.

Конечно. Мы изучили материал. Мы построили настоящий рассадник, мы говорили с агентами DEA, мы говорили с мексиканцами. Я также провел немного времени, как во время Scarface, с некоторыми людьми на другой стороне.

Вы говорите о картеле?

Да. Во время репетиционного периода с актерами, мы привезли трех-четырех крупных дельцов, у которых был опыт отмывки денег, силовых акций, и одну женщину, которая жила с одним из самых известных продавцов наркотиков. С Бенисио и с моим исполнительным продюсером Фернандо Суличин я поехал в Тихуану, чтобы увидеться с одним из крупных шишек в этом бизнесе.

Кто это был?

Я не могу сказать. Он был не лидером картеля, но одним из главных отмывщиков денег.

Как Вы нашли таких людей?

У нас было много разных связей с испано-язычными, когда я делал документальный фильм о Фиделе Кастро и Хуго Чавесе. Я не говорю, что они дали мне эти имена. Но кто-то сказал нам, «Есть один человек в Тихуане, который работает с картелем.» Удивительный человек. Мы с ним встретились, и он познакомил нас с другими людьми. Мы должны были увидеться несколько раз, чтобы пройти.

Пройти что?

В первый раз все было очень формально. Во второй раз Бенисио, Фернандо и я приняли по 25 залпов текилы за обедом. Это была частная коллекция текилы того человека. Позже тем днем он привел нас в один из своих офисов, где чихуахуа носились по всему месту; в одной из дальних комнат он занимался производством текилы по формуле, переданной ему одним китайцем, которому было 103 года. И тогда я увидел, что я пил. Это было отвратительно: тарантулы, скорпионы, гремучие змеи, кобра, бычьи члены. Но все вместе было удивительно вкусной текилой.

Как рисковано было изучать этот невидимый мир?

Абсолютно никак. Мы не лезли вглубь, как журналисты, которые хотели бы выведать информацию. Это было бы очень опасно. Мы занимались придуманным кинофильмом, и мы пытались лишь ощутить всю атмосферу.

И вновь, Вам знакомо чувство опасности, как одному из совсем немногих голливудских режиссеров, которому пришлось воевать на Вьетнамской войне. Можете вспомнить этот опыт?

После моего первого года обучения в Йельском университете я поехал учителем в школу в Сайгон; что заняло у меня шесть месяцев. Затем я ушел с работы и стал моряком, и зимой 1966 года я вернулся в США на корабле. После моего возвращения я начал писать роман Child’s Night Dream, и затем вернулся в сентябре в Йель. Я опять не смог закончить год, ушел и завершил свой роман. Его отвергли издатели; я был очень огорчен и ушел в армию в апреле 1967 года, чтобы исчезнуть, раствориться, стать никем и стать самим собой.

Но не каждый же человек, бросивший университет и не ставший писателем, идет на войну в поисках самого себя. О чем Вы тогда думали?

Ну, что сказать? Период взросления для молодых людей – это очень сложное время, очень неустойчивое. А я был весь наполнен злостью. Злостью на ложь. На ложь нашей жизни. Когда мы рождаемся, родители говорят нам ложь. Мы узнаем об этом, и злость переполняет нас.

Вы говорите об их разводе, когда Вам было 15 лет.

Об этом тоже. Были разные лжи. Также принимая во внимание мою болезнь.

Какую болезнь?

Я не могу об этом рассказывать. Были сделаны надо мной некоторые медицинские процедуры, о которых мои родители никогда мне не говорили. Начинаешь бояться и не доверять им. Они заливают столько лжи. Они разводятся, когда думаешь, что мы – очень счастливая семья. А когда идешь во Вьетнам, ложь становится больше, потому что все говорят о демократии, и что мы – хорошие парни. Только мы не вели себя, как хорошие парни. Мы вели себя, как сволочи.

Тот опыт похож на Platoon?

Platoon  действительно отражает то путешествие, потому что я не знал, что я делаю. Становишься фаталистом в подобных ситуациях. Было много раз, когда во мне не было уверенности, что выживу. Потом я стал солдатом получше. Потому что стал знать – как они называют, тренировка работой. Я был атлетичным в школе, у меня было хорошее ночное зрение. Кроме того нужно периферичное зрение, хороший нюх – все вместе очень хорошо помогает. Больше не зависишь от мыслей; следуешь инстинкту, позыву. Когда я ушел из армии, я стал настоящим животным. Но я не был убийцей, кто не мог бы контролировать себя. Я был хорошим парнем. Однако, часть меня была другой. Я никогда не смог бы вернуться назад к моему поколению, с которым я рос. Я не смог и не смогу быть его частью.

Несмотря не те внутренние шрамы, Вы смогли сделать удивительную карьеру, не говоря уж о трех призах Академии.

Я вернулся довольно устоявшимся человеком, по сравнению с другими. Кстати, много состоявшихся ветеранов. Если Вы прочитали мой роман, который я все же напечатал, уже переписанным, в 1997 году, у Вас появится ощущение моего характера. Герой доходит до понимания себя, как «одиночка-реализатор», буддийский термин. Человек с сознанием одиночки, который никогда не сможет присоединиться к какой-нибудь организации. Обустраивает свою жизнь в мире, используя лишь свои правила. Тот, кто называется самоучкой. Нельзя верить в то, чему учат в школе. Наверное, химии и математике – можно, но только не истории. Не научат, как жить свою жизнь.

Смогли бы Вы назвать себя одиноким?

Нет – я сотрудничаю с людьми, я наслаждаюсь их общением. Это очень важно для меня – не быть отрезанным от них. Я пишу много часов в день, но если продолжать заниматься только этим и не смешиваться с жизнью, можно стать совершенно замкнутым и грубым. Вот, почему много писателей – грубые люди.

Было ли опасно для Вас время, когда Вы стали писать?

Да-а. Я становился бешеным иногда. Вот, почему я бросил писать роман. Это было сумасшествием. Но я никогда ни к чему не присоединялся, даже в школе.

Вас притесняли в школе?

Нет, потому что я умел прятаться. Я все время занимался чем-то своим. Мой отец, еврей, кстати, все время говорил мне, избегай внимания к себе – это был урок Холокоста. Только однажды у меня были большие проблемы. В четвертом классе – мне было восемь лет – была вендетта против одного мальчика, который был немного чудаковат и плохо учился. Я совсем не знал его, но мне не нравилось, что над ним насмехались, и, однажды, защитил его перед классом. Последствием было то, что они перестали общаться со мной целый год. Много людей разозлились на меня, от чего я тогда крайне удивился. Это был очень интересный взгляд на человеческое поведение.

Много лет Вы встречаетесь с одними и теми же нападками на Вас из-за Вашего нонконформистского взгляда на американскую историю и политику. Эти насмешки и поношения когда-нибудь причиняют Вам боль?

Причиняют. Конечно же, надеешься на лучшее. И надо терпеть. Если уверен в чем-то, нельзя отступать.

Уже появилось много разговоров о документальной серии The Untold History of the United States, которая должно быть скоро закончена Вами.

Что мы пытаемся сделать – это показать различия в истории со стороны США и другой неамериканской точки зрения, что очень трудно делать здесь. Например, мы говорим, что во время Холодной войны мы были под гипнозом прихода русских. Русские были сделаны для нас самыми знаковыми врагами. Концепт создания врага преследовал всю нашу внешнюю политику и внутреннюю политику несколько поколений. Количество денег, потраченное на это, было до смешного огромным. По мне, эта история – нескончаема.

Если следовать некоторым репортажам прессы, Вы также с большим сочувствием относитесь к Гитлеру и Сталину.

Несомненно, что Гитлер и Сталин принесли много вреда и убили огромное количество людей. Как и Мао. Как и США. Мы просто сопоставляем эти фигуры и показываем, что происходило во всем мире. Невозможно выделить злодеев и сказать, «Эти люди – агрессоры». Вы должны видеть их в контексте времени. Была же причина, по которой Рузвельту понравился Сталин, и он подружился с ним. Но люди не знают об этом из уроков истории по-американски. Нам преподают это в школе, мы изучаем это, и все равно мы ничего не знаем о нашей стране. Я перепроверил историю с нашими историками три раза, четыре раза. Проверка фактов была беспрецедентной. Так что, когда мы рассказываем что-то о Сталине, мы на самом деле знаем, о чем говорим.

Какую реакцию Вы ожидаете?

Я знаю, меня все равно завалят. Но я очень горжусь работой, и я надеюсь, что она найдется в космосе и будет жить. Может, какой-нибудь молодой человек  увидит ее, и она поможет в понимании истории. Что же еще остается делать, если не воевать?

Значит, Вы не уверены в безнадежности проекта?

Я никогда не разочаровываюсь в человечестве. У людей есть сила. И большинство людей хотят быть хорошими и хотят, чтобы мир был лучше.

Обама близок Вам?

Мы будем голосовать за него, потому что у нас нет выбора. Если Америка невежественна, и если ее ведет к правому крылу, к Ромни – это очень жаль. Но Обама совсем не левых взглядов, он – право-центрист. Он никуда не сдвигался в своих убеждениях, он продолжал войну с террористами теми же нелегальными методами. Он не пытался ничего поменять.

Не раздумывали о том, чтобы самому пойти в политику?

Я не думаю, что смог бы. Надо имееть определенный темперамент. Чтобы нравились переговоры. Конечно, в каком-то смысле, быть режиссером – это уже политика, только всеобщее согласие, которого мне необходимо достичь, нужно для создания иллюзий. Всеобщее согласие мечты. Кроме этого я никогда не был каким-нибудь активистом. Я – драматург, собиратель новостей, исследователь.

И рассерженный человек, похоже.

Ну, этот гнев во мне накапливается, когда я вижу ложь в политике США. Мы двигаемся к очередной войне. Как же мне не гневаться от этого? Но надо взять свой гнев и постараться сделать его продуктивным, созидательным, в противовес горечи и злости.

Как это Вам удается?

Я занимаюсь медитацией каждый день. Дыхание в медитации очень помогает. Я читаю разные тексты, обращенные к духовной стороне моей натуры. Буддистские тексты, хотя при этом я не назвал бы себя буддистом. Я лишь ученик. Нельзя достичь конечного пункта, даже если думаешь, что туда попал.

С чем в буддизме Вы можете идентифицировать себя?

С тем, что я зачарован миром или просто заблуждаюсь ... назовите как угодно. И должен попытаться увидеть реальность сквозь иллюзию. Я не считаю буддизм религией; он для меня, как медитация. Он помогает мне в обычных заботах дня. Если сможешь оставаться с ним весь свой день, это замечательно. Но чаще всего ты теряешь эту связь. Нас одолевают наши мысли. Наши чувства. Нас одолевают столько много разных вещей. А буддизм помогает мне отделиться от них. Это очень сильное знание, что мир – не более, чем уходящая иллюзия.

Значит, есть нечто за пределами визуальной реальности?

Да, я соглашаюсь с Буддой, что есть нечто нетленное в нас, что существует вечно. Сознание. Память. Вечно и пронизывает весь мир. Что я идентифицирую с историей. В нашей жизни мы должны стать гораздо лучше. Но больше не спрашивайте меня об этом, потому что люди начнут воспринимать мою речь, как очередное мамбо-джамбо.

Тогда останемся в нашей реальности. Что дает Вам силы в жизни?

Ужасно, когда каждый раз что-то не получается. Это деморализует, несомненно. Но я все время нахожусь в поиске того, что гораздо важнее моей личной боли. Замечательно, когда получаешь награду за это, но, увы, далеко не часто. Я иногда сравниваю себя с железнодорожным инженером. Я должен сделать все, чтобы поезд шел. Я должен сделать мой фильм захватывающим. Какую историю я не рассказывал бы, это мое испытание – довести до конца. И если я смог сделать Savages, и если этот фильм хорош, как триллер, я буду очень счастлив. Но я должен сказать Вам, моя голова ужасно болит. Для моего счастья сейчас мне нужна чашка кофе.



Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment