makekaresus (makekaresus) wrote in kinoclub,
makekaresus
makekaresus
kinoclub

Category:

"Остров проклятых" и "Помни"

При просмотре «Острова проклятых» сформировалось впечатление, что Мартин Скорсезе пытался сконструировать идеальный голливудский блокбастер. Но насколько антиномичной, парадоксальной, безапелляционной звучит гармонизация идеального и «голливудского»! Как и не тривиально, но теперешняя киноиндустрия, предпочитающая инсайдерские бизнес-модели и следующая стандартизированным суждениям фокус-групп, двигается в фарватере четких потребительских ожиданий. И поздний Скорсезе в данном случае выступает как режиссерская парадигма. В «Острове проклятых», рецитируя распространенное сюжетное клише целого спектра повествований о психических заболеваниях, Скорсезе перенасытил простейшую, фактически моноидейную, фабулу кинонарратива многочисленными деталями, эстетскими планами, неочевидными ходами. Эта методика стала фактором визуализированного соблазна. Но сущность киношной «имплозии» (то бишь кинематографического впечатывания фильмов М. Скорсезе) в другом.Но насколько антиномичной, парадоксальной, безапелляционной звучит гармонизация идеального и «голливудского»! Как и не тривиально, но теперешняя киноиндустрия, предпочитающая инсайдерские бизнес-модели и следующая стандартизированным суждениям фокус-групп, двигается в фарватере четких потребительских ожиданий. И поздний Скорсезе в данном случае выступает как режиссерская парадигма. В «Острове проклятых», рецитируя распространенное сюжетное клише целого спектра повествований о психических заболеваниях, Скорсезе перенасытил простейшую, фактически моноидейную, фабулу кинонарратива многочисленными деталями, эстетскими планами, неочевидными ходами. Эта методика стала фактором визуализированного соблазна. Но сущность киношной «имплозии» (то бишь кинематографического впечатывания фильмов М. Скорсезе) в другом.
По обыкновению большинство его фильмов отличаются чрезмерно эмоциональной идентификацией аудитории с кинематографическим персонажем. Киноповествование цепко завязывается на локальной «судьбе» главного героя. Постоянно репродуцируемый киношный скорсезе-эффект и в «Острове проклятых» не подвергся фундаментальным изменениям: это – глубоко субъективистское противостояние главенствующего «Эго» повествования чему-то... Скверным обстоятельствам, странному контексту, «жизненному миру», в конце концов, Реальному, либо иным инстанциям фрейдистской троицы («Сверх-Я», «Оно»). Повествовательный стереотип Скорсезе – мимолетное столкновение с «хаосмосом» окружения, иногда растянутое на целую жизнь («Славные ребята», Бешеный бык»), а нередко ограниченное житейски перенасыщенным хронологическим отрезком («Таксист»). Чем и хороши фильмы Скорсезе, даже самые омассовленные, так это тем, как репрезентативно он обрисовывает отдельные субкультуры или социальные группы посредством визуализации одной-единственной ситуации. Но поздний Скорсезе стал консюмеристским пастишем (пародией) на самого себя, что не так плохо для индустрии и зрителя. Просто «попсово»...
По сути дела, в «Острове проклятых» режиссер представил публике более массовый, глянцевый вариант «полунезависимого» достижения К. Нолана в «Помни». Все отличия данных картин коннотативны и заключены в самой процедуре воздействия (кинематографическими методами) на восприятие, отклик публики. Нолан в свое время представил постмодернистки диахроническое кино, обманывающее идентификационные ожидания зрителя; он полностью подмял этическое сознание потребителя-киномана путанной хронологической эстетикой, ведь аудитория полностью идентифицировав себя с благородным-больным мстителем, подмечала свою ошибочную зачарованность этого отождествления (дьявольскую фиктивность этих симпатий) лишь по указке самого режиссера, то есть в конце фильма. У Скорсезе же это развоплощение кинематографической эмпатии (отождествление себя с главным героем, оказавшимся в действительности психически ненормальным «маньяком») проводится постепенно, умеренно, сообразуясь со «здравомыслящими» шаблонами голливудской сценарной индустрии и подготавливая мелкобуржуазный разум к неприглядным истинам; так, из любознательного маршала ФБР легкими сюжетными мазками, весьма дозировано, герой Ди Каприо в конце концов вырисовывается буйным пациентом психиатрической клиники (диагноз известен – облюбованная Д. Линчем «психофуга»). Более того – сорвавшимся с катушек пироманьяком, не справившемся с далекими семейными утратами.
Таким образом, Скорсезе предъявляет сценарную апологию неправомерной, с т. зр. традиционного этического сознания, идентификации добропорядочного зрителя с нелицеприятным главным героем: это – демонстрация-развязка душераздирающего визуализированного экскурса в личную трагедию протагониста. Дескать, а у кого не будет подобных душевных эксцессов после такого горя?! Насилие и психические нарушения вызваны беспрецедентными причинами – несчастьем; а таковое является универсалистским интерпретативным фактором, оправдывающим действия главного героя и к тому же наделяющим его легким флером благородства (согласие на лоботомию при видимом возвращении здравого рассудка). Эти «попсовые» моменты в действительности снимают этическое напряжение публики в отношении обманчивых симпатий к негодному персонажу-маньяку. Отдает сложносочиненным «хэппи-эндом» и традиционными западными ценностями; герой, потерявший семью, обретает покой лишь в социально приемлемом Бессознательном (асценичное бытие после лоботомии). Сюжетно фильм Скорсезе более чем привычен и философичен; это – мастерская иллюстративная дань (пусть и бессознательная) фрейдистскому универсализму Травмы. Травма – судьбоносна, непреклонна, детерминична, являет собой неумолимую закономерность, как анатомия. Здесь и проглядываются характерные черты нарратива – линейность, предопределенность, обусловленность всемогущей Травмой, пусть и проявившейся в окончании. Нолановское же «Помни» при всей своей строгости, хронологической инверсивности, представляет собой типичнейшую постмодернистскую непредсказуемость, нелинейность, хаотичность, внезапность.
Посредством обратного спиралевидного развертывания повествования (британский стишок «Дом, который построил Джек», но наоборот) Нолан приводит к захватывающему, предельно естественному переворачиванию иерархии этики и эстетики. Моральное начало совершенно справедливо признает свое поражение перед эстетическим принципом на материале далеко не изощренном, но следующем четкому повествовательному правилу – искусному хронологическому ведению. Как легко, оказывается, опровергается Абелярова трактовка Зла, перенесшая всю библейскую вину с действия и поступка на сознание и мотивировку (схоластическая «воля»), и ставшая впоследствии теневой идеологемой этических догм западного мышления. «Злая воля»… Как незаметно мы влились в эмоциональный дискурс нарушенной кратковременной памяти, и не смогли из него выйти с незапятнанными руками. Нолановский герой оказался постмодернистской артикуляцией «машины желания», ведущей деятельность не от «лица» Травмы, но всего лишь незаметно ограниченной ей. Здесь Травма теряет саму себя как идеологическое Означающее, а представляется лишь непритязательным условным препятствием (нейтральным физиологическим недостатком) в процессе осуществления эфемерной Цели. Герой не маркируется как нравственно ущербный персонаж, а его поведение, мотивы и дискурс эмпатически окрашиваются в позитивные тона, ведь он изначально ситуационный «Инвалид», а не психический «Злодей».
 

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments