makekaresus (makekaresus) wrote in kinoclub,
makekaresus
makekaresus
kinoclub

Пересматривая тарантиновских псов

Копание в артефактах постмодернистского производства приводит к анализу самых разнообразных случаев, но здесь мы обратимся к типичнейшему продукту масс-медиа культуры.Взглянем на необыкновенное сочетание предельной "обывательщины" и обстоятельнейших прозрений теперешнего искусства в видеоряде К. Тарантино. Пелена таинственности накрывает кладезь успеха до сих пор при упоминании этого священного имени. Грубо говоря, фортуна облекла этого "гения" своими привилегиями совершенно случайно и ни одно самая "научная" книжица "о достижении высот" не сможет объяснить то, каким образом это имя чудного полу-индейца стало ассоциироваться у последнего "недалекого" бездельника с передовой режиссурой и самой индустрией кино в целом. И неужели дело заключается только в пресловутом принципе "public relation's", дескать наш подопечный за период своей деятельности сделал в сотни раз больше интервью, чем непосредственно работал. То есть его основная работа направлена уже в сторону скрупулезного комментария, густо сдабривающего основной труд, облекающего его толстым слоем мифологемы. 

Сам по себе "тарантиновский" кинотекст погранично современен, и поэтому он уже обеспечил собственную "культовость", пусть и не в таких чудовищно громадных "религиозных" размерах. На, выжженных "напалмом" авангарда и модерна, территориях искусства можно засеять любую "злаковую культуру", но урожайными считаются те, которые в свое время не подверглись селекции морали и эстетики. Да, чистейшее искусство постмодерна не признает никаких критериев и даже таковой отказ оно не абсолютизирует, поэтому никакой "революции" не произошло, и старые мастера без малейшего признака творческого дискомфорта продолжают ваять по накатанным формулярам. Но шедевральный статус примут только специфические продукты, именно "продукты": то, что самоценно без соответствия высоким идеям или соблюдения требований "центральной" ценности. 

Успешным станет только изощренное производное совокупности старых элементов, искусная комбинаторика предыдущих составляющих, профессионально-ремесленническое обрабатывание "классики". Число комбинаций практически не ограничено, и даже если количество воплощений подходит к концу, нам помогает единственный помощник жизнедеятельности культуры - людское забвение, или незнание (хотя в эпоху всеобщего информативного доступа второе чаще всего перетекает в первое). Да, забвение обеспечивает каждый раз реакцию детского восторга, плавно перетекающую в перманентное восхищение, религиозное культивирование. Как так получилось, что за непродолжительное время большинство из нас превратилось в наивных "знако-поклонников", превратив культурную продукцию, пусть и мастерски произведенную, в предмет беззаветного экзистенциального служения. Забвение - истинный двигатель культуры, торговли и всего остального.

Главный тарантиновский шедевр, символ независимого кино в собственном смысле, "Reservoir dogs" - сам по себе безоглядный "серфинг" по волнам культуры, бескомпромиссная компиляция узорчатых диалогов, услышанных, увиденных, пережитых. Сюжетный скелет с ограблением, полицейской засадой, "копом" под прикрытием и полюбившимися "мистерами", во всех тонкостях и деталях (короче, полностью) заимствованный из неизвестного западноевропейской публике гонконгского боевика (1989 года "Город в огне" реж. Р. Лэма) нанизывается аллюзиями на другие фильмы (например, "меломанская" сцена с отрезанием уха "до коликов" напоминает кубриковское изнасилование из "Заводного апельсина", и вообще беззастенчиво использованы мотивы фильмов "Убийство", "Асфальтовые джунгли" и "гангста" стилистика Джона By, очевидно влияние французской "новой волны" - Трюффо и Годара, любивших процесс "интерполяции"), доморощенной философией, а именно личными, глубоко обывательскими размышлениями о Мадонне, официантах и чаевых, "неграх" в криминале и прочими типично киношными компонентами - музыкой 70-х, прическами "под Элвиса", предельным насилием, хронологическими вывертами, проперченными другой сотней "fuck". 
И всё, дальше за этой цветастой оболочкой ничего нет, молчаливая пустота, свидетельствующая преодоления "классических" принципов цели и назначения. "Воровство у себя и у других", возведенное в высший творческий принцип. Теперь рецепт понятен. 

Шедевральный продукт постсовременности должен быть в корне профессиональным, ремесленническим "до нельзя", обязан указывать только на свою собственную "действительность"; он обращаем на узком "пятачке", собран мастерской рукой в пестрый коллаж, правда, объединенный общей стилистикой. Лишь "конченые" неофиты от культуры ожидают революций, метаморфоз, трансформаций, с пуристским запалом требуют новых сюжетных ходов, сценаристских открытий, кардинальных преобразований видеоряда. Настоящие мастера, чьи жизни были поставлены на преодоление "жестокого" забвения хоть в малейшей и единственной области, просчитывают оставшиеся варианты, уже переходят на скользкую дорожку самоповторения с доминирующей ролью вторичных, коннотативных изменений. Но пьедестал занят культурой "для поверхностно ознакомленных", где каждый образец составляет комбинацию из старых фрагментов, изначальное происхождение которых занятно и отгадать. Игра аллюзий, гиперссылок и смыслопорождений, после которой на выходе можно выдавить концептуальное для обывателя: "А, прикольно!", или "это напоминает мне…". Поэтому, например, образ "человека с пистолетом" - это менее всего символ "вооруженной опасности", а прежде всего длиннющий ряд радикально различающихся и накладывающихся друг на друга исторически-художественных реинкарнаций от "Таксиста" до "С меня хватит!". Сотни, тысячи, миллионы образов, нагруженных мелкими деталями, долгоиграющей реальностью имен, особенной стилистикой, за которыми где-то в самых внутренностях затерялся (или его уже и не стало) "первичный" мужчина с оружием. 

Тот, кто заигрывает с реальностью, обречен на непонимание и неудачу, и другие разнообразные "не-". Действительность слишком бедна и сера, холодна и не гостеприимна, чтобы ей доверить свои фобии и надежды. Символом нашей эпохи является "обратимость", где господствует не вертикальная, требующая небес, вызволяющаяся из удушающего состояния человеческой обыденности, "гениальность" Шопенгауэра, а горизонтальная, территориальная "мастеровитость", связанная с тонкой настройкой будущих комбинаций из уже существующих объектов. Уходящая в глубины времен, "гениальность" с всегда поздним (чаще всего посмертным) ее социальным одобрением как свершившейся оценкой, достоверным отражением высшей интеллектуальной действительности и текущая "гениальность" как следствие общественной санкции, как выдвижение кого-то конкретного в пограничье культурно сакрализованного, высочайшего: вот тонкая грань между всегда самотождественной массовой реакцией на талант прошлого и настоящего. 

Предыдущее предложение, основанное на избыточных согласованиях, пытается объяснить простейшую истину: "ранее гениями становились лишь после смерти, а теперь - только при жизни". Теперь не "гении" изменяют нас (если такое вообще когда-то происходило), а мы создаем, продуцируем, культивируем их. Причем это происходит совершенно случайно, лавинообразно, вызываясь даже малейшим "культурным" толчком. "Классическая" гениальность, растеряв в течение истории все свои исходные значения в безднах бессмысленных абстракций, застопорилась на критериях "популярности", узнаваемости образа, вязкой и тягучей запоминаемости лица, слова, имени. Во всяком рейтинге гениальных людей вставлен как бы "бесстрастный", нейтральный, рассудительный метод статистики. Гениальность можно высчитать с помощью не менее выдающегося сциентистского, математического приема. И неважно кто и что будет подсчитываться.

Главное - конечный результат в виде больших величин, независимых от снобизма всегда запредельной критики и нарочито демократичных. Даже такие стойкие, запечатанные на нейронном уровне, выражения, например, о несовместимости гения и злодейства, призваны быть не жизненной истиной, а всего лишь яркой иллюстрацией к нескольким ситуациям, не претендующей на всеохватность. Ведь всё решает магия чисел, постсовременная математическая мифология: у кого больше денег, голосов, длины члена, побед на поле или "любовном фронте".

Еще до Тарантино выявляются не только ключевые компоненты, но и пропорции для создания зажигательного "поп-арт" коктейля: немножко "смотрибильного" "сверх-насилия", щекочущего нервы даже самых стойких и привыкших, щепотку около жизненных ламентаций, несколько интригующая сюжетная кривая, чуть-чуть образов из личного опыта, и всяческое заигрывание с "телесным". Всё: теперь можно с "усилием" потреблять, с должной внимательностью распознавая как известные, так и редкостные элементы. Впрочем, и Тарантино совместил в совершенно немыслимую, гремучую, эклектичную кашу застольные "хиппанские" бытовые разговоры, рефлексию одинокого культуртрегера, уличные расистские, гомофобские и женоненавистнические анекдоты, стилизованные одеяния нуар-боевиков, вневременные для использования формулы сквернословия, тематику полюбившегося "массами" медийного криминала, гонконгские выкрутасы с оружием, и "черт ногу сломает" с точной хронологической идентификацией… 

Здесь воспета социологическая этнометодология, провозглашено торжество бытовой, обыденной феноменологии, той, которую интересует нечто привычное и устоявшееся, знакомое и периодично воспроизводимое. И все это на фоне несколько интригующего гангстерского сюжета об ограблении. Еще недавно предметом культурного исследования или зарисовки были исключительно общественно сакрализованные феномены: важнейшие, фундаментальные, главнейшие события. Но теперь изучению подлежит самая незначительная деталь, каждая неприглядная привычка и даже неудобная для разглашения наклонность.

Так у Тарантино совмещаются в неоднородную субстанцию некогда эстетически противоположные вещи: жестокость сцен "ультра-насилия" и плебейские беседы о чаевых, "повседневная жизнь" (а скорее безусловный фантазм, сценаристская тематическая фикция) криминальных элементов и выплывающие отовсюду "сладкие" мечтания продавца видео-проката, полнейшее игнорирование "женского" (здесь в наличии одна женщина, правда, быстротечно убитая, но сюжетно необходимое как театральное ружье) и постоянная акцентуация на сфере секса в анекдотах, шутках, присказках, рефлектирующих историях. Это - не настоящие бандиты (кто же так набирает команду на опасное "дело"? кто же спокойно "светится" в знакомом ресторанчике как завсегдатай в "рабочей" одежде?), это - не подлинные "копы" (кто под давлением непонятного фатума теряет связь с действительностью и забывает о собственном назначении? какой полицейский через каждое предложение сдабривает собственную речь киношными аллюзиями?), это - какой-то балаган из трепа скучающих кинематографических "отаку" под видом криминального повествования. 

Но ведь этот карнавал кинотекста значительно интересней и насыщенней реальности, он, естественно, ближе воображению самих реципиентов, чем ненавистная обыденность со строгими и серенькими условностями. Новые герои выдвигают свои стандарты - это отсутствие всего терабайтного груза культурного прошлого заменяется стильностью, единой маркированной линией, которой можно оправдать любой поступок или слово в кадре. Единственное, что всегда будет обижать - та несправедливость, по неведомым законам которой одно имя насмерть приклеивается к коктейлю, некогда многими замешенному на знаковом "шейкере", а другие имена уйдут в небытие и будут преданы забвению, ожидая следующего более удачного совмещения обстоятельств. Здесь нас ожидает полная неизвестность и непредсказуемость с одним очевидным постулатом: каждый продукт "смертен" без собственного наименования, поэтому необходимо употребить любое, первое попавшееся, имя, предостерегающее от скорейшей кончины.

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments