makekaresus (makekaresus) wrote in kinoclub,
makekaresus
makekaresus
kinoclub

Олдбой /Oldboy/ (2003)

Речь пойдет о корейском «Олдбое», в свое время отмеченным Тарантино и авторитетными кинофестивалями. Вроде бы типичная история о мстителе а-ля Монте-Кристо (по жестокости и плотскому радикализму в процессе возмездия перемежается с «килл билами» и «иже с ними», впрочем, нахождение параллелей и парафраз вряд ли будет показателем проникновения в кинотекст), абсурдно и беспричинно замурованном в 15-летний плен захолустного гостиничного номера. Действие начинается в привычном антураже полуторной кровати, телевизора, ванной комнаты и… ежедневного пельменного рациона. Безысходные мысли, заострившиеся в неудачном самоубийстве, газообразная атмосфера из валиума, сеанс мастурбации перед музыкальным телешоу, яростный «спарринг» с кирпично-стенным оппонентом, - вот скромное существование отель-узника, разнообразившегося своей цикличной повторяемостью. Цикличность – здесь чуть ли не ведущий эстетический прием, ибо одна и та же сцена дублируется, чтобы соотносится событийно с другими. 

Первертивная воля «большого брата» дает разрешение встать на тропу свободы, поиска, мести. Далее девушка, которую в виду ее чрезвычайной миловидности вряд ли назовешь «роковой», но именно это прилагательное окажется здесь центрирующим. Сюжетно образующий мотив «монте-кристовского» мщения постепенно переливается в античную мифологему «рокового» инцеста. Здесь «большой брат» перевоплощается из запредельно всесильного антигероя в по-восточному изощренного губителя. Суть несчастий заключен в старом школьном пороке. В цепочке «инцестуозная связь с сестрой – распространение слухов – самоубийство из-за поруганной девичьей чести» вина падает на главного героя. Он невольно сделал публичным "достоянием" запретные отношения и, соответственно, инспирировал акт «самовольного очищения». Так, малая нелепость обращается житейской драмой с множеством мертвецов и поврежденных органов. Бывший пленник широкой поступью крушит ненавистную «обитель уз», но многие детали и вторичные персонажи позволяют засомневаться в его силе и действительности сокрушающего возмездия. Вероятно, не он при всей своей тренированности и злобе является агентом мщения. Просто за многолетним одиночеством и временным обретением долгожданной свободы прячется ужаснейшая пытка столкновения с неизбежным роком…

Такой «краш», где вырезание языка, выламывание зубов, протыкание спины, вылизывание обуви врага-«благодетеля» кажутся не стоящими внимания мелочами. Вся нарочитая «кровища» и «мясня» тонким слоем размазана по всему киноповествованию не ради вящей потребы индифферентной публики. Нет, она является структурной каймой самого сюжета, где несчастье рождает жестокость, а не наоборот. За жанровой оболочкой криминальной драмы скрывается эпичное скрещивание двух корневых мифологичных канонов-фабул: «кровной» мести и роковой неизбежности. Здесь самостийность киножанра ни в коем случае ни довлеет, потому что античные хоры рыдают, только по-корейски и в современных декорациях.

Ныне чуть ли не центральным критерием в классификации фильмографии стала жанровая принадлежность. Жанр фокусирует в себе строго разграниченные интересы и объекты повествования. Очевидная штуковина – изощренная, насыщенная богатым содержимым, киноиндустрия дифференцируется в себе, выявляя локальных лидеров и неудачников, пытаясь в самых тонких частностях структурировать киноязык (ведь любой средний потребитель внутренне ощущает укоренившиеся «киношные» отличия «стенд ап»-комедии от вестерна или философской притчи). Даже нарочито «гениальные», то бишь «оскароносные», фильмы стали устойчиво ассоциироваться с поджанром, - длиннющие биографии, повествующие о замысловатой жизни "странных" людей, короче, недоступных в быту маргиналов. К тому же сия условная номенклатура «жанров» будет подкрепляться всегда «универсальными», социальными и экономическими, факторами. «На какую аудиторию рассчитан?» и «Сколько финансов вложено?», - это чуть ли не решающие вопросы, на основании которых фильм находит свое окончательное место во всеобщей «сетке потребления». Сами по себе ответы ничего не скажут о ценности испытуемого, а лишь вооружат необходимыми прогностическими знаниями: известный бюджет сделает близко предсказываемыми разные частности, типа видеоряда, спецэффектов, актерского состава и т. п., а другие «промоушн»-сведения дадут возможность предполагать наличие «канонических» мизансцен, знакомых сюжетных ходов, социально одобренных реалий (всем понятно, что такой критерий как порог чувствительности впрямую влияет на число потенциальных зрителей), и прочее. Здесь важно, что объективные факторы – ресурсы и технологии – слабо определяют культурологическую ценность будущего фильма, следовательно, киноиндустрия еще не обратилась из «фабрики грез» в «производство голографических упаковок», она еще слоняется по плоскостям знаков, фикции, выдумки, торжествующего воображения, в конце концов.

Сообразовываясь с форматом блогосферы, можно было бы (естественно, исключительно для личного употребления) ввести «новый» критерий оценки кинокартин, вне этих жанровых, территориальных, бюджетных условностей: «позволяют ли внутренние достоинства фильма написать рецензию впечатлений, не сводящуюся к пересказу сюжетных событий, или нет». Если руки тянутся к клавиатуре отразить тот эффект, который произвел на зрителя кинопроект (не важно, будет ли это описание отдавать наукообразным анализом, эстетствующим накалом эмоций, или школярскими восклицаниями), то значит можно говорить о появлении очередного визуального художества, а не упакованного продукта из «кино-конвейера». Конечно, на это можно скоро отреагировать, еще одной и далеко не новой вариацией из «громадного роя» умножающихся субъективных критериев и принципов, прародителем коих является ветхая «дилемма» «нравиться – не нравиться».

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments