Екатерина (katerina_lo) wrote in kinoclub,
Екатерина
katerina_lo
kinoclub

"Дикое Поле" - Михаил Калатозишвили


«Нигде»

Оригинальное название: Дикое поле

Год выпуска: 2008

Жанр: Драма

Выпущено: Россия

Режиссер: Михаил Калатозишвили

В ролях: Олег Долин, Даниела Сроянович, Александр Ильин, Александр Ильин мл., Роман Мадянов, Юрий Степанов, Ирина Бутанаева, Александр Коршунов, Юрис Лауциньш, Петр Ступин

 

 

Любят русские режиссеры нынче иносказаниями баловаться. Особенно в последнее время притчи о Руси участились. Правда заигрываются: оттого притчи превращаются в любование собственными выдумками. Притчевую форму терзают как только могут, а как ее соблюсти до сих пор не знают. Зато рецепт новый придумали: побольше слез, страданий, церквей обезличенных, отсутствия крестов, музыки Баха, побольше кирзачей, ватников, старух голодных с глазами на лбу, уголовников – все это берут и заливают в фильм. Что получается? Такое можно наблюдать в «Юрьевом дне», только вот невкусен компот – удержать форму настоящей притчи сложно – тут ватником одним не спасешься. И удалась эта форма на сегодняшний день только потомку великого Колотозова.

Надо заметить, что приятно радует глаз отсутствие абстрактных церквей, прямых воззваний к библии, имен Ева, изгнаний… Может быть удалось потому что не пытался любоваться своим умением, а делом занимался – снимал? Действительно снимал, пока другие русские новоклассики глаз ложили на пальму и обезличивали за несколько сот тысяч долларов церкви. Калатозишвили в это время работал – снимал. И снял действительно достойное и строгое в своей форме кино, не ниже уровнем, чем дебют того же Звягинцева.

 

 

В картине Калатозишвили речь идет в первую очередь о жизни и смерти. Только своеобразно – хочется от всей души поблагодарить режиссера за ту правду, которую несет в себе картина. За правду о душе, что нет страшнее муки, чем зависнуть между радостью и горем, между болью и облегчением, между жизнью и смертью. Нет большего ужаса, чем зависание русского духа между той эпохой социалистической и этой. Нет хуже и страшнее, чем выкинутые силой смены строя люди – где жизнь не жизнь, а смерть не смерть.

Фильм цепляет. Надо заметить, что режиссер ничего в этой картине не педалирует, ни на что не давит – оттого и режет как скальпелем. Правда не в плясках Михалкова, не в псевдодуховности картин Серебрянникова. Правда – это показать такое выкинутое состояние, где люди маются между жизнью и нежизнью; и где посланником божьим становится доктор – потому как больше некому.

В диком поле можно жить вечно. Это место как некое чистилище, где люди не умирают, а воскресают. И это намного страшнее чем все задыханья, плевки кровью и прочие телесные страдания и муки. Это первая отличительная черта этого фильма: образ созданный режиссером ставит человека перед страхом не умереть, а воскреснуть в этом мире – в этой ничейной Руси.

Притчевая форма появляется спонтанно и без каких-либо клише на сей счет. Она органично создана и режиссер, творя это, делал все трезво – без упиваний ложной поэтикой, музицированием Баха. Проще говоря: режиссер придал картине форму, словно так и есть на самом деле, словно сия условность и является реальностью. Никаких бледных светофильтров, имен апостолов у героев и т.п. Полная условность в этой картине воспринимается намного сильнее. Чем самый жестокий натурализм.

 

Само название картины «Дикое поле» - это место где некуда укрыться, один сплошной простор на котором нет абсолютно ничего – такой же чистый и условный, как и географическая карта в доме самого доктора. Огромное поле, которое можно охарактеризовать словами «безнадежный простор», как сказал Рембо. Но этот простор не подан с опухшими от слез глазами – наоборот, авторский почерк спокоен и выдержан, словно рука опытного хирурга, в которой не задрожит скальпель и надрез откроет лишь то, что необходимо – не больше не меньше.

Это выпадение из реальности, безвременье – подчеркивает музыка, звучащая в картине. Тут нет русского народного плача (спасибо режиссеру), а есть «Валенки» и остальное, принадлежащее совсем иной эпохе. Такое сопоставление времени и музыки порождает ощущение полной проваленности в пустоту, в иное измерение название которому дикое поле русского человека – пространство без смысла и значения. Без знания даже что делать с этим полем, с самой этой обвалившейся во времени жизнью.

И вот посреди этого огромного безнадежного простора есть единственное место: дворик с обветшалым домом доктора. Единственное пристанище, где хоть есть крыша над головою и больше ничего.

Сам доктор не замученный и не грязный пенсионер, как это повелось в очень многих притчевых русских полотнах. Он вполне приятной наружности и приличного вида молодой мужчина. Нет грязных сапох или ватничка – создатели не страдают выморощенной псевдоруссищиной. Сама больница доктора – тоже место условное, ибо это развалины какой-то бывшей больницы; с разбитыми стенами и заколоченными окнами. Все что осталось от прошлого и все что есть у русского человека, живущего где-то там в диком поле Руси. Старое развалившееся прошлое и ангел на холме – далеко – ангел ли? На холме столь же непригодном для жизни как и этот бесконечный дикий простор. Все понятно и прямо, как и с другими действующими лицами: например, милиционер у которого и осталась одна лишь форма, что он носит как одежду – на голое тело, будто и родился в ней и уж точно в ней же и помрет. Куда ни глянь, в этом диком крае нет для живого человека ничего. Но режиссер не заставляет зрителя страдать по этому поводу: в этом «нигде» вполне уверенно живут люди, словно так и должно быть, словно и нет в этом ничего невыносимого, а наоборот все вполне понятно. От этого картина только выигрывает, потому как когда никто не льет слезу смысл картины становится занозой не в попе, а в душе зрителя. А попытки пролезть туда ватниками, грязными каталками и прочим – смешны.

В диком поле на холме кто-то бродит – следит за доктором. Кто? Черт его разберешь, ибо Мир тут перевернут: то ли ангел это, то ли черт. А может сам господь поглядывает с холма на этот Мир? Фильм силен своей метафорой: в этом безнадежном просторе люди не умирают, а наоборот восстают из мертвых, как будто и не жизнь это вовсе, а прибежище для призраков прошлого – чистилище для душ русских. Оттого и умереть тут не могут. Доктор же почти без инструментов воскрешает людей – с остатками бинтов только, а остановившееся сердце заводит ожогом кочерги. Но нет в этом ни печали ни радости – просто воскресают здесь люди. А зачем? Непонятно даже зачем сам доктор живет тут. И стол для операций – кусок камня, больше подходящий для похорон, нежели для операций. Воскрешения эти не в бровь а в глаз: Александр Игнатьевич 40 дней пил, а потом его к доктору помирающего – 40 дней, словно поминки по себе справлял. Живые, которые уже умершие – оттого и помереть не могут. Метафора надо заметить страшная – именно для русского страшная. Только показана она без игры в мертвечину и гоголевщину. Никто покойничком и не выглядит – просто мертвы. Отчего? Да оттого, что нет в этом диком поле ни жизни ни смерти. И ездят тут на лошадях, запрягая телегу – нет ни точного года, ни конкретного места. Просто где-то в глубинке – а где и когда? Когда-то, когда люди оттого, что о них позабыли стали жить на этом свете, словно уже на другом – не скорбя, не жалуясь, а просто разливая водку.

Не выжимает Калатозишвили страданий из своих персонажей. Не заставляет их выть о своих муках на весь Мир. Поэтому и воспринимается как-то свежо и сильно. Образные находки картины очень остры и точны: почтовый ящик посреди пустого поля – такой же одинокий, как и все герои. Ящик этот потерял связь с прошлым и будущим – застрял где-то между той Россией что была и той, что сейчас, словно выпавший из времени. В общем-то такой же как и вся эта степь с ее людьми: ненужные, неизвестно где провалившиеся во вневремя из которого не выбраться. Место и люди оказавшиеся застрявшими между эпохами откуда нет пути ни назад в прошлое ни в будущее.

Доктору в этом месте не только людей воскрешать приводят, а и коров. Да и вообще приходят люди к нему как в последнее место куда можно идти – больше некуда – как к человеку, что оживляет не только тела, но и души человеческие. Это выпадение из реальности режиссер подчеркивает диалогами: «Война бы скорее бы началась! – С кем?» Да и воевать в этом месте не с кем. Ни воевать, ни жить, ни помереть – где-то между, ни вперед, ни назад. Безвременье, безымянное, без последствий, безжизненность. Чисто и пусто как в диком поле.

Холм, по которому ходит и смотрит за доктором некто, - своеобразная Голгофа на которую взобравшись чтобы посмотреть кто там доктор меняется местами с этим некто и вот уже на него кто-то смотрит в бинокль. Здесь возможно важна деталь что они меняются местами… Этот некто – посланник божий, но когда они так вот меняются местами – это ясный прием уподобления – доктор тоже окрещен божьей волей и быть может даже именно он истинный посланник. Вот почему именно к нему везут при любом исходе и всех – вплоть до коров. Он для людей как Христос. Несмотря на довольно жизнерадостную интонацию в картине, там где Христос – надежда смутна.

Возможно, важно еще где оставляет доктор бинокль, когда идет на холм. Оставляет он его на каменном столе под навесом (где и «оперирует»), так что можно сказать что смотрящий потом на доктора на холме и есть сама боль этого безвременья, сами раны, что зашивает на этом каменном столе доктор.

Отдельно хочется отметить особые острые метафоры в картине. Это перестрелка неизвестно с кем, в которой и стрелять особо не в кого. Когда стреляя как бы не в кого милиционер стреляет со словами «Продали все, суки. В области суки, в Кремле – суки». Слава богам всех религий – прорвалась наконец правда яростная. «лучше застрелись там, падаль» - а ведь речь может и продолжать идти о Кремле… И действительно, людям которым даже в петлю лезть бесполезно, - что остается? Достойный прием метафорический, а не хилая покраска волос рыжей видите ли кровью. Тут не цветом режиссер говорит, а действием, отчего правдиво и не надуманно. Эпизод с перестрелкой – четкая аллюзия на все российские войны с Чечней: где воюем, с кем. Кто воюет? Те кто на голое тело форму одевают и те кто стрелять не умеют – такие же потерянные из неоткуда в некуда.

Еще одна из особенностей картины – желание русского мужика забрать головы на трофеи, оттого что не может ему ничто помешать, ибо России для него нет – как он и говорит «Москве не присягали» - вот именно, кроме Москвы России нет – четко и без сентиментов показано. Показано что такое, когда нет этой самой России.

Туфли красные, которые велики, в которых приезжает казахская девчонка к доктору – туфли, что как и сама реальность не по ноге героям и не к месту. В каждой детали режиссер подчеркивает эту несостыковку людей и реальности. Туфли не к ноге девчушке – она кладет их как чужеродную часть себя, куда потом сама же почти мертвая ляжет с пулей в животе – нелепо, непонятно почему и зачем. Каждая подробность с ювелирной точностью и занозой в самое сердце фильма. Метафизичности в картине хватит на целый фестиваль и тут не нужны пропавшие по статистике или без статики люди. Проще и тоньше: живот у девчушки болит якобы и именно в живот ей пуля и войдет. И прилечь ей доктор предлагает на то же место, куда ее потом с этой пулей возложат. Вот и туфельки кровавые свои там же забывает.

Действительно что-то страшное идет по степи, только пока не вглядишься во все тонкие взаимосвязи картины, жуть эта на уровне подсознания бродит. В деталях правдоподобности она. Нет на этом поле больше болезней: «запои, ушибы, травмы, а где надпочечники и прочее» - все в одно складывается, ибо не жизнь это и даже люди не болеют. Вот и нет надобности в горшках и трупах из речки – мертва сама реальность. Не нужно режиссеру на великих русских классиков как на костыли опираться, чтобы условности и притчи добиться.

Все в деталях: главный областной врач возмущается, метит камнем, а попадает все равно в себя же… В этом поле любой удар возвращается. Тут речь о боге, хотя она ведется весь фильм, ибо тот кто на холме и есть бог. Но он же и доктор – это в полноте раскрывается в самом конце и столь неожиданно, что понять это трудно. Но так бога не показывал еще никто. В этой картине помимо всего колоссального смыслового метафизического пласта есть такие образны находки, которые можно уже в классику кино записывать – например, когда доктор ночью приезжает на место где в поле в мужика ударяет молния – конь под ним сгорел, а коровы в долину убежали. Самого же мужика: серого, мертвого – закапывают в землю – «Полежит, да отойдет». Вот и лежит он до утра закопанный, голова только наружу. И все убеждают врача, что к утру отойдет. Трактовать этот образный ход можно по-разному, но как ни крути земля русская, в которую хоронят, стала землей которая воскрешает – опять же все работает на главную идею картины о русской земле, как о неком другом свете и одновременно такие воскрешения – это невозможность освободиться от жизни на этой ненужной земле. Собственно говоря, картина вся состоит из таких образных находок, поэтому если разбирать каждую. То можно писать о каждом кадре, о каждом эпизоде. Посему думаю остановиться над двумя особенно главными, ставящими все точки над «и» .

 

№1 Когда привозят Галину – девчушку с красными туфлями, застреленную ее юным возлюбленным – именно тут и раскрывается глубокий метафизический контекст: врач оживляющий людей, ягненок как бы принесенный в жертву (чтобы жилкой зашить живот девушке), круг который очерчивает сам доктор перед воскрешением – во всем этом прослеживаются аллюзии на Христа. Даже сама внешность доктора – еврейская. Конечно еврей – а как иначе – русский еврей Христос, который оживляет людей. Не случайно в картине присутствуют овцы в огромном количестве.

И круг в котором он творит свое воскрешение – конечно некое священное пространство. Магический прямо круг – а для чего еще?

 

№2 Когда после бури в степи доктор совершает символическое действие: на палку над больницей привязывает свою рубаху вместо флага. Флага с красным крестом – вместо него свою рубаху – вместо обагренного креста себя. Или на его место – это очень тонкое решение чтобы показать распятие самого доктора. Поэтому, распяв себя сам (впрочем как и Христос), теперь врач умирает – тот, кто следил за ним с холма, является и колит в живот – наносит примерно ту же рану, что нанесли и Христу.

И, в конце концов, мужики врача тащат словно 12 апостолов на носилках из одежды – воскресшего. Воскресшего, ибо перед этим дверь за ним закрылась – все, смерть.

 

Вполне право изумиться каков в фильме сам образ бога: почти изгнивший от язв и болезней исхудавший бродяга, почти сошедший с ума. Даже бог на Руси принял образ всех тех язв и страданий, пожирающих русских людей и Россию. Бог даже для своего собственного сына – доктора – превратился в ненужного грязного, помоечного отброса, который словно Иван Грозный, в безумии убивает своего сына – Христа. А как же еще может выглядеть бог этого безвременья, нищеты и потерянного места? Бог этот – образ самой забытой, застрявшей в жути Руси. Он стал тем несчастьем, что и идет по степи.

 

Уместно ли здесь говорить о том, что картина требует умения смотреть и понимать? Уместно говорить, что картина Михаила Калатозишвили – это новая глава в истории кино: такой образ Руси не создавал еще никто. Главное – это понять своеобразный язык ее создателя.

 

 

ЛОНОРЕЙТИНГ:

 

Образность: 5\5

Реализация сверхзадачи, идеи: 4\5

 

Художественный посыл

      Социальный: +

      Экуменистический: +

      Гуманистический: +

      Психоаналитический: -

      Философский: +

      Новаторский: +

 

Оригинальность: 4\5

 

Использование киновыразительных средств

      Операторская работа: +

      Монтаж: +

      Работа художника: +

      Музыка: +

      Цветовое решение: -

      Актерская игра: +

 

Рецензия Екатерины Лоно


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment